В закусочной, где воздух пропитан запахом жареного масла и гулких разговоров, дверь открывается, впуская холод и незнакомца. Его одежда больше походит на лоскуты, сшитые ветром и временем, а взгляд — на сколок с треснувшего стекла. Он не просит еды или денег. Вместо этого, обводя затуманенным взглядом столы, он заявляет хриплым голосом, что пришел из завтрашнего дня, где машины уже не служат, а правят. Говорит о восстании железа и кремния, о цепях, которые куют для людей сами люди. Смешки и покачивания головой — вот что слышит он в ответ. Шепчутся: «Спился», «Крыша поехала».
Тогда он молча расстегивает потертую куртку. Под ней — не тело, а хаос из проводов и мигающих лампочек, туго стянутый вокруг чего-то, что мерно и гулко пульсирует. Смешки обрываются, будто ножом. «Выбор прост, — звучит его голос, теперь твердый и холодный, как сталь. — Либо вы все сейчас станете пеплом на этих стульях. Либо встанете и сделаете первый шаг, чтобы этого пепла не стало вовсе». Он тычет пальцем — грязным, с обломанным ногтем — в троих ближайших: официантку с подносом, застывшим в руках, парня в кепке, доедающего бургер, и пожилого мужчину у стойки. «Вы, вы и вы. Ваш отряд. Наша война начинается здесь. Вставайте». И они встают — не по зову героизма, а под тихий, нарастающий гул из-под куртки. Дверь закусочной снова открывается, впуская ночь. Они выходят в темноту, ведомые призраком из будущего, которое, возможно, уже наступило.